«СЛОВО», 10 марта 2006 года

НА СТАРОЙ ПЛОЩАДИ

Часть вторая

ДАЧНЫЕ ПОСИДЕЛКИ

Работая в ЦК, я участвовал в подготовке двух съездовских докладов — Л.И. Брежнева к XXVI съезду и М.С. Горбачеву к XXVII съезду. Обычно работа консультантов над этими документами начиналась за несколько месяцев до события. Сначала, оставаясь на своих рабочих местах, каждый делал заготовку по своей тематике. Затем из них составлялась «болванка». Для дальнейшей работы начальство выделяло рабочую группу из нескольких человек, которую вместе со старшим, — как правило, это был Анатолий Черняев — отправляли на месяц-полтора на одну из цековских дач, как правило, бывшую дачу А.М. Горького (еще раньше — Саввы Морозова) на Успенском шоссе. Туда стекались и другие тексты — из академических институтов и других учреждений, а иногда наезжали и некоторые их сотрудники. День за днем все собирались за большим столом и шла прогонка текстов: читка вслух и обсуждение с поправками. После такого дневного бдения от первоначального варианта мало что оставалось, и каждому приходилось заново сочинять свою часть. И так день за днем, пока начальство не приходило к выводу, что можно показывать содеянное выше. Оттуда спускались замечания, и процедура повторялась. О таком стиле работы ходили разные анекдоты, в том числе известная формула: «Телеграфный столб — это хорошо отредактированная сосна». Конечный продукт получался крайне пресный, лишенный не только подобия авторской индивидуальности, но часто какой-либо глубины и внутренней логики.

Лично я считал эту работу большой потерей времени, но, конечно, изменить ничего не мог. Поэтому выкраивал каждую свободную минуту либо для собственной работы, либо для чтения захваченной с собой литературы, либо, наконец, для прогулок по лесной территории дачи.

На более высокие этапы работы — с участием самого генсека и его помощников — консультанты попадали редко. Там был свой избранный круг особо приближенных, куда при Брежневе входили академики Н.Н. Иноземцев и Г.А. Арбатов, а также В.В. Загладин. В этот элитарный клуб я так и не попал. Не помню также, чтобы мне удалось пропихнуть какую-нибудь собственную теоретическую мыслишку в какой-то руководящий документ. Довольно быстро я пришел к выводу, что это не та сфера деятельности, в которой можно преуспеть. Что же касается собственных идей, то я находил им применение в своих статьях и книгах.

Однако отрывались мы на загородные сессии не так уж часто, преобладали же рабочие будни и чисто бытовые заботы. Об этой стороне стоит рассказать особо, чтобы стало ясно, как тогда жила эта приближённая к верху часть партийно-государственной номенклатуры.

БЫТ АППАРАТЧИКА

В отличие от общепринятых представлений работникам нашего уровня квартира предоставлялась отнюдь не автоматически. Тем более, если у нового работника была своя жилплощадь. Я же на свои прежние академические заработки и сбережения сумел купить себе и своим детям кооперативные квартиры. Вернувшись с работы в ООН, я, будучи тогда холостяком, поселился на квартире сына Ивана в Ясеневе. В течение четырёх с лишним лет я каждое утро добирался до Старой площади на городском транспорте — сначала от Ясенева до Беляева, где была тогда конечная станция метро, на автобусе, а оттуда — до центра еще полчаса в вагоне подземки. Автобусы ходили нерегулярно, и нередко приходилось от дома бежать рысцой, чтобы на него успеть. Служебной машины нам не полагалось, кроме как для поездок по рабочим надобностям. Эта привилегия начиналась лишь с зам. зав. отдела, которые приравнивались к заместителям союзных министров. Нас же, консультантов и зав. секторами приравнивали к членам коллегий союзных министерств, а большинство сотрудников аппарата — инструкторы или референты — относились к ещё более низкому рангу.

Ехать и бегать на работу приходилось с объемистым портфелем, причём не для переноса рабочих материалов, а для обеспечения семьи продуктами питания. Все сотрудники аппарата могли раз в неделю после работы покупать ограниченный набор продуктов в столовой ЦК, находившейся поблизости. Консультантам, кроме того, полагалась т.н. кремлёвская столовая, куда можно было либо ходить обедать, либо получать более широкий набор дефицитных продуктов по специальным талонам, за которые мы платили 70 рублей при вдвое большей фактической стоимости продуктов. Талонов давали тридцать в месяц (по числу дней). Я их делил на три части: треть отдавал семье сына, треть — семье дочери, а треть оставлял себе. Зарплата у нас была не такая уж большая — 400 рублей в месяц (работая в Академии наук и университетах, я получал намного больше). Поэтому помогать детям, которые ещё только выбивались в люди, я мог главным образом «кремлевскими» талонами. Самому же приходилось заходить в «кремлёвку» в обеденный перерыв, выстаивать в очереди из таких же номенклатурщиков, набивать портфель продуктами, а вечером отвозить их домой на метро и автобусе. Эта ежедневная страда началась у меня всерьёз с весны 1981 года, когда мы съехались с моей второй женой Ларисой Клименко и её шестилетней дочерью Татьяной.

В Ясеневе нам долго не ставили телефон, и мне приходилось бегать звонить в соседние автоматы. Я несколько раз ставил вопрос перед своими друзьями и непосредственными начальниками Загладиным и Жилиным, прося их помочь с получением другой квартиры поближе к работе. Как-то после моих очередных настояний Загладин дал понять, что прошу я «не по чину». Тогда я решил обратиться напрямик к Пономареву. Он мое заявление поддержал, и Управление делами, в котором был жилищный сектор, занялось этим делом. Я просил предоставить нам площадь в обмен на две наши отдельные квартиры. Жилищный сектор был в этом заинтересован, т.к. мог использовать Ларисину квартиру для устройства кого-то из техперсонала. Мою же квартиру в Ясеневе приходилось при этом отдать кооперативу, а мой паевой взнос перечислить на некий детдом. Новый адрес на Олимпийском проспекте нас устраивал, но нам предлагали маленькую квартиру с большой потерей метража, ссылаясь на отсутствие других свободных квартир. Это было неправдой, и секретарь Пономарева Володя Лаврёнов посоветовал мне пойти на приём к зам. начальника Управления делами ЦК.

— Ты профессор, — сказал он мне, — и потому не знаешь, как надо разговаривать с чиновниками. Заучи, что я тебе скажу, и тогда, может, получится.

На приеме у зам. управляющего делами я повторил Володину подсказку слово в слово:

— Так уж получилось, что я ученый, профессор, и мне приходится всё время иметь дело с книгами. За долгие годы работы книг скопилось много, и в той маленькой квартире, которую мне предлагают, разместить их невозможно. Придется либо книги выбрасывать, либо от другой мебели освобождаться.

Зам. управляющего задумчиво посмотрел на меня и спросил у зав. жилсектором, остались ли свободные квартиры побольше размером. «Есть одна», — ответил тот, и вопрос был решён. Так вот советской номенклатуре приходилось выпрашивать себе достойную жилплощадь, причем в обмен на равноценную и с большой потерей денег. Мы завершили переезд на Олимпийский в декабре 1984 года, за год с небольшим до моего увольнения.

Дач как таковых нам не полагалось. Это тоже была привилегия зам.завов. Но и они имели не собственно дачи, а полдомика в дачном поселке. Другим сотрудникам, в том числе и консультантам, предоставлялись комнаты в пятиэтажных корпусах т.н. пансионата на Клязьминском водохранилище. У нас на семью были две комнаты со всеми удобствами, но без кухни. Питаться ходили три раза в день в общую столовую (за наличный расчет). По вечерам нас доставляли в пансионат на автобусах, а с утра на них же доставляли к началу работы. На территории, огороженной со всех сторон каменным забором, были волейбольные площадки, теннисные корты и асфальтированные дорожки для прогулок. На водохранилище были свой пляж и лодочная станция. По выходным в хорошую погоду мы часто брали лодку и выгребали на водяной простор — подальше от аппаратной цивилизации. Было не шикарно, но здорово, и мы сейчас вспоминаем о тех днях, как о счастливом времени.

Временами мы отдавали свои комнаты моим внукам и внучкам, а сами поселялись на Ларисином садово-огородном участке за 80 километров от Москвы по Минскому шоссе в районе Тучкова. Там стоял небольшой домик с чердаком, где была наша спальня, сочетавшаяся с моим «кабинетом». Лариса с дедом Георгием возились на огороде, а Таня играла в куклы. Ездили туда на электричке, а позже на появившихся «Жигулях». Я разбивал в мелкий гравий бетонные столбы, оставшиеся от старого фундамента, а дед мостил им садовые дорожки. В общем, контраст с клязьминским «раем» и госдачами был немалый. Но паслись мы там не так уж часто, рабочие же будни все больше тянулись на Старой площади.

МЕЖДУ ГОСДАЧАМИ

Все члены консультантской группы были людьми с немалым багажом научной и практической работы. Соответственно квалификации определялась и их специализация. Например, А. Берков следил за движением сторонников мира, А. Вебер — за социал-демократией и ФРГ, В. Собакин — за Францией и международно-правовыми вопросами, И. Соколов — за Англией и Пагуошским движением. Мне в этом раскладе достались США, проблемы ракетно-ядерного оружия и мировая экономика.
Надо сказать, что большим преимуществом нашей работы был доступ не только к закрытой информации по линии ТАСС, которой пользовались и центральные органы печати, но также к той самой совершенно секретной информации, которая поступала «поверху» от наших посольств и резидентур разведки КГБ и ГРУ в зарубежных странах. Разумеется, нам расписывалась (лично Пономаревым) только та информация, которая касалась нашей узкой сферы деятельности. Но и этого потока шифровок лично мне было более чем достаточно.

За пять с половиной лет, проведенных на Старой площади, я практически ежедневно читал донесения посла в США А. Добрынина о его встречах с американскими деятелями, а также, что было особенно важно, донесения наших представителей В. Карпова и Ю. Квицинского из Женевы о ходе переговоров с американцами по стратегическому оружию и ракетам средней дальности в Европе. Благодаря этой информации я был постоянно и детально в курсе тонкостей нашей позиции и её эволюции. Эти знания приходилось применять не только во встречах с американскими дипломатами и высокопоставленными визитерами в Москву, нередко посещавшими руководителей Международного отдела, но и по другим поводам.

Надо сказать, что отдел не отвечал за дипломатическую, разведывательную и другую деятельность наших государственных учреждений в отношениях с зарубежными странами и не курировал деятельность этих организаций. Однако по некоторым важнейшим вопросам внешней политики существовал порядок согласования, куда был включен и Международный отдел. Например, вносимые на рассмотрение Политбюро документы, касающиеся нашей позиции по ракетно-ядерному оружию, в числе других инстанций (Генштаб, МИД, КГБ, Военно-промышленная комиссия) требовали визы Пономарева, который сначала направлял документ мне. Как правило, эти документы составлялись достаточно аккуратно, но иногда, правда редко, они вызывали вопросы. Тогда я формулировал поправки или предложения, которые направлял шефу. Чаще всего Пономарев переправлял их дальше по линии. Только один раз за пять лет он через помощника переспросил, уверен ли я в своих замечаниях. Понятно, что для участия в такого рода делах требовались весьма конкретные знания. И работа эта приносила немалое удовлетворение от косвенной причастности к решению ключевых вопросов международной безопасности.

Процедура межведомственного согласования не всегда проходила гладко. Особенно ревниво к роли  Международного отдела ЦК относился МИД. Непростые отношения между ними возникли еще в то время (до 1972 года), когда министр иностранных дел А.А. Громыко не был членом Политбюро, а потому по каким-то вопросам вынужден был действовать через секретаря ЦК Пономарева и подчас, как вспоминали сотрудники-старожилы, «просиживал в его приемной». Так или не так, но, став членом Политбюро, Громыко начал сам часто игнорировать Международный отдел, подавая дурной пример своим заместителям и некоторым послам. Пономарев старался не обострять отношений и не вмешиваться в круг вопросов, который его непосредственно не касался. Но были и исключения, в чем я убедился вскоре после прихода в ЦК.

Как-то в октябре 1980 года меня вызвал к себе А.С. Черняев и поручил написать для Л.И. Брежнева краткое выступление на Политбюро с критикой МИДа за то, что дипломатическое ведомство плохо подготовилось к смене президента в США. До американских выборов оставалось еще две-три недели, соревновались между собой президент от демократической партии Джим Картер и претендент от республиканцев Рональд Рейган, и исход соперничества был не вполне ясен.

— А что если победит Картер? — спросил я.

— Напиши речи на оба случая, — хладнокровно ответил Анатолий. — Но критика МИДа должна быть в обоих вариантах.

Так я и поступил. Потом Черняев сказал, что такое выступление генсека действительно состоялось и что как сам Леонид Ильич, так и Пономарев были довольны.

Впрочем, было бы преувеличением сказать, что между Громыко и Пономаревым шло нечто вроде холодной войны. Их деятельность иногда переплеталась так тесно, что без детальной координации нельзя было обойтись. Например, в апреле 1978 года, когда в результате военного переворота к власти в Афганистане пришли местные коммунисты, это было для советского руководства большой неожиданностью. Наши отношения со свергнутым режимом были неплохие, и, возможно, по этой причине афганские коммунисты не стали с Москвой согласовывать свои действия. Поэтому, когда МИД узнал о случившемся, Громыко тут же позвонил Пономареву, для которого эта новость тоже была неожиданной. Сразу же потребовалось выработать общую позицию и с нею входить в Политбюро для принятия решений. С того времени при ПБ работала специальная комиссия по Афганистану, куда входили все относящиеся к делу ведомства — гражданские и военные, в том числе и Международный отдел ЦК.

Вообще говоря, Борис Николаевич был у Брежнева на хорошем счету, как многолетний специалист в международных интригах. Генсеку нравилось играть роль предводителя мирового коммунистического движения, и Пономарев обеспечивал ему эту роль, поддерживая постоянные контакты с десятками компартий во всем капиталистическом мире (связи с компартиями социалистических стран были в ведении другого отдела ЦК, располагавшегося в том же пятом подъезде на Старой площади).

Но бывало, что и Пономарев получал от генсека взбучки. Как-то Борис Николаевич собрал у себя человек пять-шесть консультантов и обсуждал с ними проект очередного документа. В разгар обсуждения зазвонил телефон, стоявший прямо на длинном столе для заседаний. Пономарев встал, поднял трубку, и из неё практически на всю комнату послышался голос генсека, распекавшего нашего начальника матерными словами. Мы сделали отсутствующие выражения на лицах, Пономарев же, продолжая стоять, только без конца повторял:

— Да, Леонид Ильич. Спасибо за заботу, Леонид Ильич…

Так продолжалось несколько минут, после чего Пономарев сел, перевел дух и, как ни в чем не бывало, продолжал обсуждение.

Любимцем Брежнева был первый зам Пономарева Вадим Загладин. Иногда генсек забирал Загладина к себе в Первый подъезд для срочной работы, и тогда Вадим, чтобы не портить отношений с прямым начальником, сначала заезжал в собственный кабинет и кратко информировал шефа по первой «вертушке» о происходящем и только после этого перемещался в другое помещение по соседству с Брежневым. Генсек регулярно одаривал Загладина трофеями своей охоты, брал с собой в поездки, помещал по близости от себя на переговорах. Видя на официальных фотографиях Вадима прямо за генсековской спиной, партийная элита проникалась к нему особым пиететом.

Консультантская группа была только малой частью большого отдела, который делился на сектора по региональному признаку — США и Канада, Латинская Америка, Англия с её доминионами, Западная Европа, Африка, Ближний Восток, Южная Азия, Япония. В каждом секторе работали высококвалифицированные специалисты, прекрасно знавшие не только язык курируемой страны, но все тонкости тамошней политической обстановки. Их лично знали и уважали руководители соответствующих компартий. Я у них консультировался не раз по таким вопросам, на которые, казалось, с ходу было нелегко ответить, но ни разу не заставал их врасплох. Ответы получал немедленно, и они всегда были точными и по существу.

Знали референты, и как связаться с нужными людьми в своих странах, и, если надо, звонили им прямо по телефону или использовали специальную связь. Помню, как Генрих Смирнов, прекрасный специалист по Италии, по моей просьбе с ходу позвонил «на гору» в руководство Компартии Сан-Марино, чтобы согласовать детали предстоящих партийных контактов. Казалось, Генрих в Италии знал всех, и все знали его.

Функции в отделе были четко распределены, и мне лично не приходилось когда-либо заниматься конкретными делами какой-то зарубежной компартии. Да и встречаться с ними по работе удавалось крайне редко. Но были и исключения.

ГЭС ХОЛЛ И КОНДРАТЬЕВСКИЕ ВОЛНЫ

Расскажу о своих встречах с генсеком компартии США Гэсом Холлом. Во время командировок в США (совсем по другим делам) я несколько раз бывал у него в штаб-квартире партии на 23-й улице в Нью-Йорке. В то время ему уже было за 70 лет, но, несмотря на восемь с лишним лет, проведённых в американской тюрьме за свои убеждения, он не производил впечатление дряхлого старика. Потомок рабочих иммигрантов из Финляндии, он в молодости работал на лесоповале и сталепрокатном заводе, был крупным и физически крепким мужиком, которому суждено было прожить еще почти 20 лет и умереть лишь в 2000 году в возрасте 90 лет от осложнений, вызванных диабетом. Это был хорошо образованный человек, автор нескольких книг по теории капитализма и практике рабочего движения. Он много выступал в рабочих и студенческих аудиториях, часто участвовал в радиодебатах. Преследования властей и другие факторы (в том числе разоблачения И. Сталина Хрущевым, привели к сокращению числа членов Компартии США со 100 тысяч и более в 1930-х годах до 15 тысяч в 1980-х), но Гэс Холл не менял своих убеждений. Не сделал он этого и после распада СССР, виня в этом М. Горбачева и Б. Ельцина, которых называл «командой разрушителей».

Вместе с тем он был большим реалистом, и с ним можно было долго и продуктивно беседовать. Помню, что его сильно беспокоили экономические трудности в Советском Союзе, где он бывал почти ежегодно. В нашей первой встрече мы обсуждали и некоторые теоретические проблемы. Дело в том, что я еще раньше был хорошо знаком с одним из теоретиков компартии — Виктором Перло, автором книги о финансовом капитале США, который одно время в партии был председателем экономической комиссии. Мы и раньше спорили с ним по разным вопросам, а тут с его стороны последовал целый демарш. Работая в ЦК, я опубликовал в журнале «Коммунист» статью о длинных циклах Н.Д. Кондратьева. Этот выдающийся и всемирно известный русский экономист был репрессирован и расстрелян в 1930-х годах, а его концепция предана анафеме. Я же в статье постарался восстановить его доброе имя и показать правильность его теории. Моя статья была первой, которая как бы официально реабилитировала Кондратьева и его концепцию.

В нашей стране возражений не последовало, но, когда её перевели на английский язык для публикации в журнале «Политикэл афферс» (органе компартии США), Перло воспротивился этому. По его словам, кондратьевская концепция смыкалась с троцкизмом, и, реабилитируя её, я совершил ошибку.

В то время, если бы позицию Перло поддержало руководство Компартии США и если бы оно направило протест в наш ЦК, мне грозили бы неприятности, не говоря уже об ущербе для нашей экономической науки. Но Гэс Холл решил не идти на конфликт и попросил председателя партии Генри Уинстона, ехавшего в Москву, сначала выяснить, что к чему. Прилетев в СССР на очередной тур лечения (он ослеп в американской тюрьме и в последние годы тяжело болел), Уинни, как его любовно называли в партии, обратился за помощью к Тимуру Тимофееву, директору Института рабочего движения. А.Н. Тимур, настоящая фамилия которого звучала совсем иначе, был сыном покойного генсека американской компартии Юджина Денниса и русской матери, родившимся, когда Деннис в 30-х годах короткое время жил в Москве. По этой причине Тимур в Компартии США считался своим человеком, а в нашем руководстве был признан в качестве канала неформальной связи с заокеанскими коммунистами.

Узнав от Уинстона суть интриги, Тимур связался со мной и предложил встретиться и рассказать прибывшему о значении кондратьевской теории. Большой, излучавший, несмотря на полную слепоту, радостную приветливую улыбку, чернокожий председатель компарии принял меня в номере будущего «Президент-отеля». Он внимательно меня выслушал, задав ряд вопросов.

Ему не доставало знания важных деталей. А именно: Л.Д. Троцкий не только не солидаризовался с Кондратьевым, но, наоборот, публично и довольно резко критиковал его в начале 1920-х годов. Как специалист, Перло такие детали должен был бы знать. Уинстон все понял и обещал передать Холлу, посоветовав зайти к тому, «когда будете в Нью-Йорке».

Американский генсек, когда наша встреча состоялась, сам вернулся к теме о длинных волнах. Он сказал, что перевод моей статьи опубликован и что это очень важно партии для более глубокого объяснения, почему после Второй мировой войны Америке удалось избежать более глубоких кризисов. Ошибка Троцкого была в том, что он в отличие от Кондратьева недооценил способность капитализма восстанавливаться после большого кризиса.

Читатель, наверно, удивится, что работник советского ЦК ходил в «логово» американских коммунистов не для передачи «инструкций Кремля» или «партийных миллионов», а для обсуждения достаточно академических тем. Между тем именно такие вопросы составляли предмет нашего общего интереса. Мы не могли не видеть, что размах коммунистического и движения с десятилетиями идет на убыль. И потому важно было найти точные причины этого и пути выправления неблагоприятных тенденций.

Что касается нашего финансирования зарубежных компартий, то я и раньше знал, что компартии самофинансировались через связанные с ними коммерческие фирмы, которые торговали с советскими внешнеторговыми организациями. Но, работая в ЦК, я не помню ни одного случая, чтобы при мне вопросы финансирования компартий — прямо или косвенно — обсуждались в отделе или упоминались в закрытых документах. А ведь мы были допущены к совершенно секретной информации, и о таком секрете нам не могло не стать известно рано или поздно.

(Продолжение следует)