«СЛОВО», 14 апреля 2006 года

НА СТАРОЙ ПЛОЩАДИ

Часть пятая

ЕЩЕ ОБ А.Н. ЯКОВЛЕВЕ

Мои отношения с Яковлевым в то время, по крайней мере внешне, оставались ровными. Пару раз он пригласил меня выступить на научных конференциях в ИМЭМО, чего Иноземцев в бытность мою в ЦК никогда не делал. В другой раз я приглашал его пообедать в «кремлевке» на улице Грановского. Незадолго до его возвращения на работу в ЦК я ездил к нему на госдачу Волынское-2, где он фактически возглавлял группу по подготовке новой программы партии. Там я сказал, что готов ему помогать на новой работе.

— Да, — заметил он в этой беседе, — скоро начнётся время больших перемен и такие, как ты, понадобятся.

Я тогда не знал, что он имеет в виду, а он не стал откровенничать. Я же посоветовал обратить особое внимание на растущий нелегальный частный сектор в экономике и исходившую от него угрозу для социализма. Рассказал ему, что когда-то предложил Абелу Аганбегяну организовать при Новосибирском институте экономики особый сектор по изучению теневой экономики, но тот отказался.

— Еще бы, — с мрачной улыбкой отреагировал Яковлев, — голову отрежут.

Я ответил, что власти-то бояться не следует, а управлять экономикой, не зная, как влияет подпольный сектор, нельзя. Однако у моего собеседника энтузиазма на этот счет я не почувствовал. Мысль его, как позже стало ясно, работала в прямо противоположном направлении.

Я, конечно, знал о близости Яковлева к группе Арбатова, которая, как говорили, в своё время, помогла ему написать и защитить докторскую диссертацию. Но у меня с ним еще с 1960-х годов сложились особые отношения, казавшиеся мне доверительными.

В то время, как и некоторые другие партийные деятели, Яковлев был двурушником. Работая послом в Канаде, он написал и издал книгу о внешней политике США от Трумэна до Рейгана, в которой разносил в пух и прах американский империализм. Вернувшись в ЦК, он очень быстро занял прозападную позицию вполне в духе горбачевского «нового мышления». Американский посол в Москве Артур Хартман рассказывал мне, что он как-то при личной встрече напрямик спросил Яковлева, как совместить его новые высказывания с книгой, которую он написал.

— Интересно, — ответил, улыбаясь, Яковлев, — надо мне книжку эту перечитать.

— Умный человек, — констатировал Хартман, заключая рассказ об этом эпизоде.

Он, конечно, имел в виду изворотливый ум особого рода, который позволил Яковлеву — бывшему заведующему Отделом пропаганды ЦК КПСС, стать идейным и очень агрессивным противником марксизма, называющим его не иначе, как «аморальное учение».

В дальнейшем мне стало ясно, что уже в то время Яковлев относился ко мне недоброжелательно, хотя виду в отличие от Арбатова не подавал. И в основе этого лежала сложившаяся тогда прямая противоположность идейных и политических взглядов. Когда Яковлев при Горбачеве стал секретарем ЦК, он немало сделал для изгнания из аппарата идейно стойких кадров, причём наиболее способных. Немало он сделал и для фактического разгрома Международного отдела. Но об этом в отдельной главе.

ВАДИМ ЗАГЛАДИН

Когда я шёл на работу в ЦК, то руководствовался и чисто житейскими соображениями. Моя командировка в ООН подходила к концу, и надо было выбирать работу на родине. Возвращаться в Новосибирский академгородок после кончины моей первой жены не хотелось, а в Москве достойной работы в Академии наук не было. В Международном отделе на руководящих должностях работали мои давние близкие друзья Вадим Загладин и Юра Жилин, которые к тому же охотно звали к себе на приличную должность.

Поработав в ЦК некоторое время, я понял, что отношения с друзьями несколько изменились. Особенно это было заметно по заведующему консультантской группой Жилину. Юра был исключительно талантливым сочинителем начальственных докладов и речей, за что высоко ценился Б.Н. Пономаревым. Но у него было слабое место — в виду моих систематических выступлений в «Правде» и другой печати Юра, должно быть, стал испытывать некоторую ревность. Мы продолжали встречаться, хотя и не домами, но между нами определенно пробежал холодок.

Чего нельзя было сказать об отношениях с Вадимом Загладиным. К моему творчеству он не ревновал, т.к. сам отличался удивительной работоспособностью, постоянно выступал в печати и по телевидению. Мы регулярно встречались и в нерабочее время, ходили друг к другу в гости, общались семьями в ресторанах, вели задушевные, часто весьма доверительные разговоры по острым политическим вопросам. Вадим был большой любитель вкусно поесть и выпить, но никогда не терял рассудка. В отличие от Яковлева и Черняева он верил в то дело, которым занимался, и был весьма умелым дипломатом в общении с зарубежными друзьями, коллегами и противниками. Хотя в общении с ним постоянно чувствовалась дистанция, ощущение близости отнюдь не пропадало.

Надо сказать, что какой-то особой протекции он мне по отделу не оказывал, и у него были ровные, отнюдь не чиновничьи отношения со всеми консультантами. Но как-то во время внерабочего общения он стал мне говорить, что ввиду возникших претензий начальства Юре Жилину, якобы, придется уйти, а мне, возможно, занять его место. Я возражал, что это крайне неудобно по моральным соображениями, т.к. Юра был нашим общим другом. Не знаю, сообщил ли Вадим об этом разговоре Жилину, но только, вероятно, пошел некий слух, т.к. Юра стал вести себя со мной более настороженно. В другой раз Вадим сказал, что хотел бы выдвинуть меня зам. завом и начнет на этот счет прощупывать почву у высокого начальства.

Новый, 1984 год Вадим пригласил нас встречать у него в дачном поселке, где в общей столовой собиралась высокопоставленная компания. При этом он заметил, что мне будет полезно познакомиться с А.М. Александровым-Агентовым, помощником генсека (Брежнева, а затем Андропова) по международным делам. Я зрительно знал Александра Михайловича, который, действительно, участвовал в новогодней встрече, был очень общителен и весел. Но, когда я предложил Вадиму меня представить, тот, не моргнув глазом, сказал мне, что за столом Александра Михайловича нет. Прогуливаясь на следующее утро по дачному поселку, Вадим сказал, что с моим замзавством пока не получается, т.к. есть и другие кандидаты. С тех пор мы к этой теме больше не возвращались. То ли после смерти Брежнева при Андропове и Черненко его позиции в верхах ослабли, то ли он сам вёл какую-то кадровую игру, думать об этом не хотелось ни тогда, ни тем более сейчас.

Были у Вадима и другие странности. Как-то, расчувствовавшись, он спрашивал, может ли он на меня рассчитывать и не предам ли я его? В другой раз мы решили отужинать в ресторане «Арагви». Дело было в феврале 1984 года, мы в то время были обеспокоены здоровьем Андропова. За столом я спросил Вадима напрямик, как ОН?

— Плохо, — коротко ответил он

— Но ещё жив?

— Да, ещё жив, — ответил Вадим и вдруг предложил выпить за здоровье генсека. Мы подняли бокалы и чокнулись.

А на другой день узнали, что генсек умер накануне. Причем Жанна, жена Вадима, сказала Ларисе, что во время нашего застолья в ресторане он знал о смерти, но будто бы «боялся раскрыть государственную тайну». Можно понять его привитую с годами патологическую чиновничью боязнь сказать лишнее слово даже с близкими друзьями. Но как объяснить пренебрежение вековечным православным правилом, по которому за здоровье покойников не пьют?

НА АМЕРИКАНСКОМ НАПРАВЛЕНИИ

Я уже писал, что по работе в ЦК мне много раз приходилось ездить за границу, чаще всего в капиталистические страны. Для этого нередко использовались приглашения участвовать в различных конференциях и других встречах, которые приходили ко мне и лично, поскольку я был известен на Западе, и по линии разного рода международных организаций.

Так было, например, в январе 1981 года, когда по приглашению Конфиндустрии (Конфедерации итальянских промышленников) я выступил на её конференции с докладом об экономическом положении в СССР.

В эти годы побывал я и в других странах. Но главным моим направлением оставалось американское. Речь идёт не только о командировках, но и о деятельности на месте — в Москве. Например, очень часто к нам приезжали видные деятели из этой страны, которые считали своим долгом наведываться в разные высокие инстанции, в том числе и в Международный отдел ЦК. Принимал их, как правило, В.В. Загладин, который приглашал на эти встречи именно меня, а не заведующего американским сектором. Это было логично, т.к. речь шла вовсе не о коммунистах, а о представителях американской элиты. Сам Загладин блестяще владел французским и немецким, но неплохо изъяснялся и по-английски. В переводчике он не нуждался, но часто, когда речь заходила о деталях американской политики, переключал разговор на меня. Хотя по большей части американские гости старались зондировать политические настроения в наших верхах, им приходилось делиться неофициальной информацией о том, куда ведут дело их собственные лидеры. Такая взаимная «торговля» информацией обычно составляет значительную часть любой внешнеполитической работы.

В те годы скончались по очереди три генсека ЦК КПСС: Л.И. Брежнев — в ноябре 1982 года, Ю.В. Андропов — в феврале 1984 года и в марте 1985 года — К.У. Черненко. И каждый раз после очередной кончины Вашингтон присылал на похороны высокопоставленную делегацию, главной целью которой было знакомство с новым советским лидером. В 1982 году приезжали вице-президент Джордж Буш-старший и госсекретарь Шульц, в 1984 году — Буш и лидер республиканцев в сенате Бейкер, в 1985 году Буш привез личное послание М.С. Горбачеву от Рейгана с приглашением посетить США. Буша всякий раз сопровождали советники, которые обязательно заходили поговорить с Загладиным (и со мной).

В Вашингтоне тогда внимательно следили за нашими новыми лидерами, в том числе за состоянием их здоровья. Очень скоро они узнали о тяжелом заболевании Андропова и при встречах постоянно спрашивали, ходит ли он на работу. Аналогичная ситуация сложилась потом с Черненко. Приход к власти Горбачева был встречен с немалыми ожиданиями. Он был сравнительно молод, так что можно было в расчете на него выстраивать и более долговременную политику. А главное — после поездки Горбачева в Англию в декабре 1984 года (ещё до его прихода к власти) Тэтчер доверительно сообщила Рейгану, что «с этим человеком можно иметь дело». От его предшественников Запад не ждал крутых поворотов, и соответственно американо-советские отношения пребывали в застывшем состоянии.

Тем не менее и в эти годы шли взаимные поездки, велись переговоры, шли контакты по линии посольств. Меня с женой часто приглашали на приемы в резиденцию американского посла Артура Хартмана — знаменитый «Спасов-хаус» (на Спасо-песковской площадке), куда я ходил с санкции В. Загладина. Хартман был опытный дипломат с длинным послужным списком. Одно время он был помощником государственного секретаря США по делам Европы, затем послом в Париже и с 1981 года — в Москве. Человек он был общительный, не строил из себя «фигуру высшего пилотажа». У меня с ним сложились хорошие деловые отношения, что иногда помогало проталкивать визы для наших неформальных делегаций, направлявшихся в США. Но не только. Иногда посол отводил меня в небольшую комнату недалеко от гардероба, где передавал информацию, предназначенную для неформальной передачи нашим партийным верхам. Разумеется, ни Загладин, ни я не пытались подменять собой официальные каналы по линии МИДа. Это был один из тех дополнительных каналов, которыми обе стороны пользовались в годы холодной войны, чтобы сократить издержки от неизбежного трения на официальном уровне.

Супруга Хартмана коллекционировала картины и иногда собирала гостей для демонстрации своих новых приобретений. Устраивала она и музыкальные вечера с танцами, на которых я с послихой, помнится, как-то отплясывал не то танго, не то вальс.

У Ларисы с посольскими приёмами иногда возникали проблемы. Надо было менять наряды, что при нашем бюджете было не всегда простой задачей. Но были и более сложные ситуации, когда ей приходилось являться на приём после нескольких часов разборки гнилой капусты в далеком Чертанове, куда их регулярно отправляли от академического института, где она работала. Американскому послу и его жене было, конечно, невдомёк, каким сочетанием физического и умственного труда приходилось заниматься супруге консультанта ЦК.

Ещё одной из моих дополнительных функций были выступления по американскому телевидению. В то время кабельной сети «Си-эн-эн» ещё не было. Но американские телекомпании заказывали интервью со мной и другими нашими англоязычными специалистами через наше телевидение в Останкино. Заказы шли также от англичан, японцев и даже австралийцев, но чаще всего из США. Достоинство этих выступлений было в том, что они шли в прямом эфире, т.е. американцы их не резали по своему вкусу. Из-за разницы во времени, как правило, приходилось ехать на телецентр поздно вечером или ночью, т.к. меня давали в вечерних выпусках новостей в 7—8 часов по нью-йоркскому времени, т.е. в час-два ночи по нашему. Выступал я довольно часто и в какой-то период стал узнаваемой фигурой для американских телезрителей.

Выступать было непросто по разным причинам. Говорить приходилось в слепой экран, т.е. интервьюер за океаном (как и зрители) хорошо меня видел, а я его нет. Мой визави часто нарочито загонял меня в угол, оставляя на ответ считанные секунды. Например, известный Тед Коппел из Эй-би-си, ершистый молодой человек с резким голосом, как-то вывалил на СССР кучу обвинений, после чего сказал:

— У Вас ровно 30 секунд, чтобы ответить. Что Вы можете возразить?

Моя реакция была моментальной и заняла как раз полминуты. Раскачиваться было некогда, но я успел опровергнуть все его обвинения. Об убедительности думать было некогда, но на телезрителя действует подчас не столько глубина аргументации, сколько убеждённый тон.

Сложность, конечно, была и в том, что нельзя было «оступаться», т.е. отходить от официальной позиции, и вместе с тем подавать товар надо было в таком виде, чтобы заказы от американцев продолжались, что, конечно, определялось зрительским рейтингом. Никакой предварительной цензуры с нашей стороны не было, т.е. все говорилось на мой собственный страх и риск. Смотрели меня, конечно, не только американцы, но и наши соответствующие люди, но никто ни разу не высказал претензий.

Одно время меня буквально ставили в тупик вопросами о здоровье Ю.В. Андропова. Трудность была и в том, что американцы меня рекламировали как личного советника генсека. Например, внезапно спрашивали:

— Как выглядел Андропов, когда Вы его видели последний раз? (имелось в виду «накануне»).

Я, конечно, не работал в аппарате генсека и видел его «в натуре» только раз на приёме в Кремлевском дворце съездов. Мы знали, что он болеет, но никаких официальных сведений на этот счет не было, а излагать в эфир слухи мы не могли. Поэтому приходилось выворачиваться, например, фразой:

— Когда я видел его в последний раз, он выглядел неплохо.

Иногда мне выставляли невидимого противника, с которым надо было полемизировать. Один из таких диспутантов схватился со мной по известной теме о правах человека. Тема по тем временам была совсем нелёгкая. Приходилось трясти в телевизор текстом Хельсинкского договора 1974 года и утверждать, что это для нас — «святой документ», поскольку под ним стоит подпись Л.И. Брежнева. Мой телепротивник за океаном настолько опешил от неожиданности, что сразу сменил тему.

Как-то меня предупредили, что моим спарринг-партнером будет Ричард Пайпс, ведущий американский советолог и в то время консультант администрации Рейгана. Я тщательно готовился к этому выступлению, прорабатывая все подводные рифы. В то время, например, в американской прессе был поднят шум по поводу некоего самолета, якобы доставившего в одну латиноамериканскую страну партию советского оружия. Наша печать хранила на этот счет молчание. Я решил сходить по коридору в сектор Латинской Америки, которым руководил выпускник МГИМО и Герой Советского Союза Михаил Кудачкин. Он мне четко объяснил, в чем дело. Оружие было нашего производства, но попало на южноамериканский континент через третьи или четвертые руки, причем мы к этому никакого отношения не имели. Подготовился я и по другим вопросам. Но вопреки ожиданию Пайпс повел себя на удивление мирно и обычной своей агрессивности не выказывал.

В 1984—1985 годах меня несколько раз приглашал на свои воскресные передачи знаменитый американский телеобозреватель Дэвид Бринкли, где мне приходилось выступать вместе с такими маститыми политиками, как госсекретарь Шульц, бывший госсекретарь Киссинджер, помощник госсекретаря Бэрт, сенатор Нанн, директор Русского института Маршалл Шульман.