«СЛОВО», 28 апреля 2006 года

НА СТАРОЙ ПЛОЩАДИ

Часть седьмая

ЕВРЕЙСКИЕ ПРОБЛЕМЫ

Где-то в конце 1984 года поверху пришла развернутая шифровка от посла А.Ф. Добрынина с предложением ослабить ряд существовавших тогда ограничений в области еврейской культуры, образования, религии и т.д. У посла сложилось мнение, что такие меры могли бы улучшить отношение к СССР в американском обществе и снять остроту антисоветских настроений в еврейских организациях США. В связи с этим Международному отделу было поручено подготовить соответствующее решение Политбюро. В отделе эта работа была возложена на меня и референта, занимавшегося связями с Компартией Израиля.

Мы детально проработали как конкретные предложения посла, так и другие рекомендации и обращения, накопившиеся к тому времени в разных советских и партийных учреждениях, отобрали из них то, что считали разумным и реалистичным. Я уже не припомню всех деталей, но некоторые примеры приведу, чтобы показать, о чём шла речь.

Кто-то тогда ставил вопрос о возобновлении работы в Москве знаменитого еврейского театра, закрытого еще при Сталине, которым до его гибели в 1949 году руководил Соломон Михоэлс. Против этого в принципе никто не возражал, но было не ясно, кому поручить воссоздание театра, где найти актерский коллектив, как решить вопрос с бывшим помещением Театра на Малой Бронной. Замечу, что и в постсоветское время при наступившей, казалось бы, свободе слова и творчества театр этот по-прежнему не существует, а многие деятели культуры еврейской национальности прекрасно почему-то обходятся без особого театра на еврейском языке.

Мы всё же искали компромисса. В частности, было предложено направить с гастролями за рубеж труппу еврейского драматического театра, существовавшего тогда в Биробиджане. Не знаю, состоялись ли эти гастроли уже после моего ухода из ЦК, но против нашего предложения, кажется, никто не возражал.

Предложили мы также восстановить издание газеты на идише, а также переиздать русских еврейских классиков Шолома Алейхема и других. Наибольшие трудности возникли с языковой проблемой. Наши евреи говорили, писали и читали на идише, а в мировом еврейском сообществе и, конечно, в Израиле доминировал иврит. Встал вопрос о введении в отдельных наших вузах обучения ивриту, хотя бы на факультативной основе. Замминистра высшего образования, с которым я по телефону согласовывал этот вопрос, сказал, что у его ведомства возражений нет, но посоветовал узнать мнение КГБ. Оказалось, что именно чекисты были формальным камнем преткновения: у них не было своих кадров, владеющих ивритом, и желания создавать сеть агентов с такими познаниями.

В конечном счете решение Политбюро было принято в сильно урезанном виде по сравнению с запиской Добрынина и нашими первоначальными предложениями. Тем не менее и в таком виде это постановление было некоторым, хотя и мизерным шагом вперед в этой весьма противоречивой и чувствительной сфере. Вопросов эмиграции евреев мы тогда не касались, т.к. они были частично решены предыдущими постановлениями и не входили в круг наших задач. Но именно с проблемой эмиграции мне пришлось столкнуться непосредственно осенью 1985 года во время очередной поездки в Америку.

ПРОТИВ АПАРТЕИДА

На этот раз я ехал в США по приглашению ООН как член международной комиссии экспертов для обсуждения вопроса о деятельности транснациональных корпораций в Южной Африке и Намибии. Члены комиссии не считались официальными представителями своих стран, а выступали в своем личном качестве и именовались «высокопоставленными персонами». Я попал в их число по предложению Питера Хансена, исполнительного директора Центра по транснациональным корпорациям при Секретариате ООН в Нью-Йорке, с которым в 1970-х годах был связан по работе. Возглавлял комиссию Малкольм Фрэзер, бывший премьер-министр Австралии. В нашу задачу входило выслушать на открытом публичном заседании свидетельства представителей всевозможных организаций из разных стран, а затем утвердить свой доклад с выводами и рекомендациями на имя Генерального секретаря ООН. Замысел был такой: осудить деятельность ТНК, которые тогда поддерживали расистский режим в Южной Африке, и подготовить почву для новых коллективных санкций против этого режима.

Слушания продолжались почти целую неделю с 16 по 19 сентября 1985 года. Сначала выступали «свидетели», а потом мы задавали вопросы. Вся эта процедура напоминала слушания в американском конгрессе. «Высокопоставленные персоны» наподобие судей сидели на возвышении, а свидетели вызывались один за другим к особому столику, стоявшему перед нами. В зале постоянно было много публики, в том числе представителей прессы. Среди прочих членов комиссии упомяну бывшего генерального секретаря ЮНКТАД Гамани Кореа, бывшего британского министра Юдит Харт, судью из Ганы Энни Джагге, члена конгресса США Барбару Джордан, лауреата Нобелевской премии мира из Аргентины Адольфо Переса Эскивеля, бывшего министра промышленности Эквадора Германико Сальгадо, члена президентского совета Словении Яна Становника, бывшего министра иностранных дел Алжира Лаячи Якера. Одним словом, я действительно оказался в высокопоставленной компании. Как часто бывало, никаких инструкций лично у меня не было, и в нашей миссии при ООН моей деятельностью в комиссии никто не интересовался.

Только один раз меня при встрече похвалил наш главный представитель — посол Олег Александрович Трояновский, которому на глаза попалась заметка в «Нью-Йорк таймс» о моей перепалке с Фрэзером. Тот решил меня подъесть и, предоставляя мне слово на одном из заседаний, сказал:

— Слово имеет мистер Меньшевик.

На что я тут же под смех зала отреагировал:

— Спасибо, мистер председатель. Однако должен сказать, что я не меньшевик, мистер председатель, а большевик.

После чего перешёл к своим замечаниям по поводу очередного свидетеля.

— Это у вас удачно получилось, — заметил Олег Александрович.

Вспоминаю также свою полемику с мэром Нью-Йорка Эдвардом Кочем, выступавшим на слушаниях как свидетель. Коч, в частности, рассказал, что нью-йоркский муниципалитет принял постановление, запрещавшее городским учреждениям заключать торговые сделки с фирмами из Южной Африки в знак протеста против тамошнего режима сегрегации. Я отметил этот факт как достоинство в деятельности городских властей. Но спросил мэра, не хотел бы он распространить свой запрет на нью-йоркские фирмы и банки, имеющие в Южной Африке отделения или филиалы. Торговля торговлей, но комиссия наша обсуждала деятельность транснациональных корпораций, а она в Южной Африке вовсе не ограничивалась торговлей.

Коч долго делал вид, что не понимает, к чему я клоню. Но потом ответил, что им в городе контролировать, что делают филиалы корпораций и банков в других странах, трудно. Мэр заметно обозлился и стал ни к селу, ни к городу делать намеки на закрытость советского общества, сравнимую якобы с ситуацией в Южной Африке. На это я возразил, что предметом слушаний является именно данная африканская страна, так что мы вправе ставить любые вопросы, касающиеся именно неё, и не должны переводить разговор на другие страны.

Тут меня поддержал австралиец Фрезер. «Мы собрались здесь для получения информации на определённую тему»,  — жёстко заметил он. Поскольку Коч по-прежнему не унимался, Фрезер решил применить обходный маневр.

— У кого ваша городская администрация покупает автомобили? — спросил он у не подозревавшего подвоха Коча.

— Как у кого, — ответил тот. — Объявляем открытые торги, и, кто назначит наинизшую цену, у того и покупаем.

Он назвал один из ведущих автоконцернов США.

— У этой компании есть филиал в Южной Африке, — заметил Фрезер. — А в этой стране существует закон, по которому правительство может в приказном порядке заставить любую фирму поставить ему продукцию, в частности для армии или полиции.

— Ну что ж, — признал Коч, — нам нетрудно установить, использует ли тамошняя армия грузовики «Дженерал моторс» или «Крайслер». Если это так, то нашему городу, чтобы не нарушать санкции против апартеида, придётся покупать автомобили в Австралии.

Коч явно хотел отделаться шуткой. Но факт остался фактом: мы с Фрезером его все-таки поймали. Председатель был опытнейшим парламентарием западного склада. Хорошо, когда этот опыт служил полезному делу…

ЭДГАР БРОНФМАН

Конечно, в тот приезд в Америку я занимался не только работой в ООН. Перед отъездом из Москвы Вадим Загладин сообщил мне, что в октябре планируется визит М.С. Горбачева во Францию. Мне предстояла в связи этим деликатная и, как выяснилось, опасная работа. По словам Загладина, в Париже к приезду Горбачева сионистские круги готовили враждебные демонстрации. Моя задача состояла в том, чтобы, будучи в США, выйти на руководителей американского и международного еврейского сообщества и убедить их отказаться от таких выступлений. Поэтому, прибыв в Нью-Йорк по линии ООН, я немедленно занялся и этим поручением нашего руководства.

В то время резидентом КГБ в Нью-Йорке был Владимир Михайлович Казаков. Я его хорошо знал, т.к. несколько лет проработал с ним, будучи в ООН. Много раньше, учась в МГИМО, он писал дипломную работу под моим руководством. Я кратко изложил ему суть поручения и попросил помочь. К моему удивлению, он отнесся к моему сообщению настороженно.

— Ввязываться в эту историю я не хочу. Помогу тебе с контактами, а в остальном уволь.

Я тогда не придал значения его словам, т.к. не представлял себе, какой сложный клубок противоречивых интересов завязан вокруг еврейских дел. Но мне, кроме первого контакта, никто не был нужен, и я был благодарен Володе за эту ограниченную помощь.

Через несколько дней со мной в ресторане возле 59-й улицы ланчевали два видных деятеля из Всемирного еврейского конгресса (ВЕК). Эта организация объединяет сообщества евреев во многих странах мира, причём представляет интересы групп разных политических направлений и религиозных ориентаций. Его штаб-квартира находилась в Нью-Йорке, а зарубежные представительства — в Париже, Женеве и Буэнос-Айресе. В наши дни Российский еврейский конгресс существует и в нашей стране, но в 1980-х годах его там, естественно, не было. Эта была организация богатых евреев. Её всемирным президентом был Эдгар Бронфман, глава американской компании «Сиграм», крупнейшего производителя виски в США. Состояние Бронфмана несколько лет назад превышало 2 миллиарда долларов, и он входил в список богатейших людей Америки. У нас Еврейский конгресс одно время возглавлял Леонид Невзлин, правая рука нефтяного миллиардера Михаила Ходорковского.

Один из моих собеседников в нью-йоркском ресторане оказался генеральным секретарем ВЕКа Израиль Сингер, с ним в основном и шёл разговор.

Я коротко рассказал им о новых мерах по расширению возможностей развития еврейской культуры в СССР и высказал мнение, что при новом руководстве положение в этой области намного улучшится. Сингер отметил, что они внимательно следят за первыми шагами Горбачева. По их мнению, есть обнадёживающие признаки. Но ВЕК больше всего интересует положение с эмиграцией, а здесь каких-то новых позитивных сдвигов они пока не наблюдают.

— В частности, — сказал Сингер, — хотелось бы решить вопрос с прямым выездом советских евреев в Израиль. Сейчас они вынуждены ехать сначала в Австрию и Италию и только оттуда добираться до Израиля. Между тем есть возможность организовать прямые рейсы через Румынию. Это было бы намного удобнее. Но с Вашей стороны до сих пор есть какие-то препятствия.

Я ответил, что не могу вести переговоры по этому вопросу, но по возвращении в Москву передам на самый верх мнение конгресса. Лично я полагаю, что там эту просьбу рассмотрят внимательно.

— Но, — сказал я, — хотелось бы подвижек и с вашей стороны. Горбачев скоро едет в Париж, и не хотелось бы, чтобы его пребывание там омрачилось неприятными демонстрациями.

На лицах моих собеседников появилось подобие улыбки.

— Да, это важно, — сказал Сингер . — Но об этом Вам лучше поговорить с самим мистером Бронфманом. Скажите, как Вас найти, и думаю, что такая встреча состоится.

Действительно, буквально на другой день было получено приглашение прибыть домой к президенту конгресса. Его огромная квартира находилась на верхних этажах шикарной многоэтажки на Пятой авеню — в районе, где жили только очень богатые американцы. О размерах квартиры я сужу по тому, что мне пришлось пройти через целую анфиладу комнат и увешанных картинами залов, пока не оказался в средней по размерам гостиной, выходившей окнами на Центральный парк.

Эдгар Бронфман был одним из братьев семьи миллиардеров, выходцев из Восточной Европы, которые владели целой империей предприятий в ряде стран, главным образом в США и Канаде. Эдгар, как средний брат, с 1975 года командовал американской частью группы «Сиграм», которая также контролировала международную компанию соков «Тропикана». Президентом Всемирного еврейского конгресса он стал только в 1980 году. К моменту нашей встречи ему было 55 лет. Выглядел он довольно молодо для своего возраста и был, что называется, в хорошей спортивной форме.

Когда я вошёл в гостиную, там кроме хозяина находилась интересная молодая женщина, которую он представил как свою супругу. Судя по справочникам, он был четырежды женат и имел семерых детей. В его глазах блестела живая заинтересованная искорка. Бронфман производил впечатление любителя пожить.

Несколько минут мы поддерживали светскую беседу о Москве и живописи, после чего супруга удалилась, и мы остались наедине.

— Мистер Сингер рассказал мне о вашем разговоре, — начал Бронфман, переходя к делу. — Прямые рейсы из Москвы в Израиль организовать не сложно, в Конгрессе этого очень хотят, и я, честно говоря, не понимаю мотивов Кремля. Ну не всё ли равно, как евреи летят из России — через Австрию, Италию или Румынию? Ведь так прямее, быстрее, а вам хлопот столько же, если не меньше.

Меня несколько удивил чрезвычайно прагматичный подход к делу президента Всемирного еврейского конгресса. Он не распространялся на тему о «пленении» советских евреев, не обвинял наши власти в антисемитизме, а говорил о том, как легче и лучше сделать дело, в котором, как он полагал, обе стороны должны быть заинтересованы.

— Если сомневаетесь в позиции румын, то можете не беспокоиться, — продолжал Бронфман. — С румынами всё обговорено. Они люди коммерческие, и их авиалиниям транзит не помешает. К тому же у них весьма приличные отношения с Тель-Авивом.

Я не видел в логике собеседника какие-то подводные камни. И сам не понимал, почему наши власти не соглашались открыть прямой маршрут в Израиль. То ли мы шли навстречу арабам, которые не хотели чрезмерно быстрого роста населения Израиля. То ли нам невыгодно было сближение Румынии с еврейским государством. То ли по инерции шла взаимная торговля с Америкой. Всех этих хитросплетений я не знал, инструкций у меня не было, срочно их запрашивать было бы нелепо. Поэтому я занял выжидательную позицию:

— Знаю, — сказал я, — что этот вопрос в Москве рассматривается. Горбачев только недавно пришел к власти, у него немало других дел, да и проблемы у нас решаются коллегиально, приходится учитывать разные подходы. Могу обещать, что передам Ваши пожелания на самый верх, и будем надеяться на скорые сдвиги.

Бронфман, казалось, удовлетворился моим ответом.

— Я понимаю, что в вашей бюрократии такие вопросы быстро не решаются,— согласился он. — Что касается поездки Горбачева в Париж, то попробуем предотвратить неприятные инциденты. Но поймите и нас, в Конгрессе столько же мнений, сколько евреев и региональных организаций. Есть и экстремисты, которых даже нам трудно сдерживать. Горбачев нам в принципе нравится, и мы не хотим ему мешать.

Я поблагодарил и сказал, что в Москве несомненно порадуются его словам.

Поскольку дело было строго доверительное, я не стал давать шифровки из Нью-Йорка. Вернувшись на Старую площадь, тут же доложил о всех деталях Загладину. Тот немедленно написал подробную записку на имя генсека, где изложил суть данного мне поручения и результаты моих встреч с руководителями Всемирного еврейского конгресса. По договоренности, мы в отделе об этом больше никому не рассказывали.

Через несколько дней Загладин вновь позвал меня.

— Михаил Сергеевич читал записку, — сказал он, — и остался ею доволен.

С этими словами Вадим протянул мне текст записки, на полях которой в левом верхнем углу стояла подпись: «М. Горбачев».

— Подержи пока у себя, — сказал Вадим.

Я положил этот документ к себе в сейф, где он и оставался до моего ухода из ЦК.

В тот момент я не задумывался над тем, почему Горбачев нам вернул эту бумагу. Но позже, вспоминая этот эпизод, он все больше мне казался странным. Почему он не дал записке ход, сделав поручения соответствующим органам? В этом случае записка вместе с возможными другими материалами служила бы основанием для дальнейшей проработки вопроса. Хотел держать этот канал в секрете от своих коллег по Политбюро? Но тогда он, скорее всего, оставил бы её у себя. Либо же просто решил оставить дело без движения. Ну, подсуетились Загладин с Меньшиковым, и ладно. А евреи — они пусть какое-то время ещё подождут.

В октябре визит в Париж состоялся. Он обошёлся без еврейских демонстраций. Видимо, мои разговоры с Бронфманом сработали. Никто меня не поблагодарил, но я и так был доволен казавшимся мне маленьким успехом. И, как оказалось, напрасно.

САНКЦИИ ПРОТИВ ЮЖНОЙ АФРИКИ

В середине октября 1985 года возобновилась работа экспертной группы ООН, в которой я участвовал. Публичных слушаний больше не проводилось. В течение нескольких дней мы рассмотрели и утвердили доклад о деятельности транснациональных корпораций в Южной Африке.

В наших рекомендациях было сказано, что корпорации, связанные с обслуживанием армии, полиции и сил безопасности этой страны, должны не только немедленно прекратить эти связи, но и вообще изъять оттуда свои капиталы. Корпорации, которые откажутся так поступить, должны быть подвергнуты жёстким санкциям, вплоть до ареста их имущества. Мы рекомендовали также ввести полный запрет на поставки в Южную Африку и Намибию нефти и нефтепродуктов, а государства — члены ООН должны запретить импорт оттуда угля, урана и золота. Рекомендовалось запретить какие-либо новые инвестиции в Южную Африку, предоставление ей кредитов и передачу технологии. Все ТНК, имеющие предприятия и другие филиалы в этой стране, должны были отказаться от каких-либо форм расовой сегрегации по отношению к своим работникам. ООН должна составить списки корпораций-нарушителей, которые следовало подвергнуть бойкоту правительствами и международными организациями.

Надо сказать, что все эти меры были заранее согласованы с ведущими государствами мира, и потому наши выводы и рекомендации должны были в срочном порядке быть рассмотрены и утверждены Генеральной Ассамблеей ООН. Эти решения в немалой степени способствовали тому, что расистский режим в Южной Африке перестал существовать уже через несколько лет. Это был редкий пример единодушия в условиях еще продолжавшейся холодной войны.